http://forumstatic.ru/files/001a/a6/e4/46573.css
http://forumstatic.ru/files/001a/a6/e4/23335.css
Меня зовут Ремесленник и, честно сказать, я очень рад тебя видеть, дорогой друг. Ну что же ты, глаза разбегаются? Не переживай, я расскажу, да покажу тебе тут все. Располагайся поудобнее, ведь очень скоро твоему покою и безмятежности придет конец. Сегодняшний день станет началом новой истории. Твоей истории.
Мельпомен
Ведь все дети - грязные, бегающие по лужам, а травники должны в любую погоду и в любой местности добираться до нужных растений, так что нет, белый корн не имел возражений в сторону запаха. - читать далее.

Limbus

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Limbus » Архив эпизодов » ars simia naturae


ars simia naturae

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

ARS SIMIA NATURAE

http://forumuploads.ru/uploads/001a/a6/e4/26/t70821.jpg

Участники: Саргон; Закария

Время: около месяца назад

+3

2

С первыми лучами солнца, едва тронувшими кроны деревьев, Саргон покинул место ночевки своего племени. Несмотря на то, что отец был к нему максимально лоялен, молодой самец предпочитал проводить большую часть дня наедине с собой или исполняя поручения Доу Кха. Было приятно возвращаться в лоно семьи по вечерам, устраивать постель неподалеку от постели матери и обмениваться с ней или кем-то из тетушек мыслями перед сном. Но днем семья становилась невыносима, особенно младшие братья и сестры, одолевавшие его своими глупыми играми и затеями. Опять же, лучшие куски пищи всегда доставались им, взрослые лакомились урывками, обычно набивая брюхо совершенно безвкусными и не питательными вещами.
А ведь ему требовалось много сил просто для поддержания себя в тонусе. И достаточно покоя, чтобы мысли в голове укладывались, а руки могли создавать что-либо.
Если он требовался Доу Кха или кому-то еще, они обычно посылали за ним маленьких глупых галитрад. Некоторые из гонцов могли поместиться у него на ладони, и редко обладали достаточным разумом, чтобы удержать в голове полный текст сообщения или поручения. Иногда эти дурачки даже не могли назвать адресата, и тогда Саргону приходилось самому их искать. Не то чтобы он заискивал своей исполнительностью, он просто подчеркивал свою надежность и лояльность. Право стоять близко в огню надо заслужить, и он не собирался от него отказываться. Как, впрочем, и проводить дни среди многочисленной шумной свиты.
День он встретил под раскидистым плодовым деревом. Крупные желтые плоды в изобилии устилали землю вокруг него. На вкус они были кисловатые, но мякоть была сочной и мягкой, так что ел он с удовольствием. Трапезу его разделяли более мелкие галитрады, предпочитавшие сидеть на ветвях. Их быстрая спутанная речь текла обильным ручьем. Раз, когда на него уронили плод, он заворчал, и они, потревоженные его голосом, затихли и затаились. Но вскоре вновь, забыв обо всем, загалдели. Он ел пока не почувствовал, что в желудке остается не так уж много места. Потянулся всем телом, встал и отправился к ручью, другой берег которого был повыше и пообрывистее.
Перейдя ручей, он некоторое время смотрел на землю, сплетенную корнями деревьев и других растений, а затем осторожно, с какой-то даже любовностью, провел по ней рукой, и еще раз, уже сложив ладонь ковшиком. Несколько движений, и под рассыпчатой землей обнаружилась вязкая светлая глина. Он ликовал. Уже двумя руками он выгреб побольше земли, и наконец, порядочный кусок серовато-белой влажной глины. Слегка утромбовав ее в ладони, он пошел вверх по течению ручейка, пока тот не раздался вширь и берега не разгладились.
Саргон сел на берегу ручейка, несколько раз оглянувшись, дабы убедиться, что никто не нарушает его уединения, принялся мять глину в руках. Он черпал воду из ручья и смачивал комок. Он выуживал лишние камешки, дабы материал стал максимально однороден. Галитрад обращался с глиной почти умело, уверено, но в то же время нежно, как будто бы этот комок имел для него большой смысл и значение. Начиная лепить, Саргон никогда не знал, что выйдет у него в конце, образы приходили не раньше, чем работа была начата.
Но сегодня с утра, уходя, в ранних лучах, он с удивлением отметил, как прекрасна одна из его молодых тетушек, спавшая и прижимающая к груди новорожденного братишку. Он почувствовал щемящее чувство в груди, ибо перед ним лежала картина его желанного будущего - так могла бы выглядеть его собственная жена и детеныш.
Конечно, он даже не дерзил представить, что сможет передать это сам. Однако, там где разум не верил, руки делали. Он создал основу - тело матери и пальцами выделил голову из плеч. Затем пальцем продавил линии ее живота и грудей. Принялся за руки - отщипнул по небольшому кусочку и прилепил к плечам. Глина подсохла, потому он прервался, дабы снова смочить ее.
В его голове давно крутилась одна идея, и Саргон решил, что сегодня самое время ее испытать. Отломив небольшую тонкую, но твердую веточку, он решил попробовать сделать фигурке лицо. Это было сложно - веточка не желала лежать в пальцах достаточно твердо, он несколько раз ломал их, а линия шла совсем не так, как он хотел. Саргон расстроился и несколько раз фыркнул - весьма разочаровано. И на несколько минут отложил работу, сцепил руки и покачался на месте. Галитрад обожал творить, но эта часть работы, - когда руки не могли справится с тем, что предлагала голова, - каждый раз приносила ему расстройство и даже какую-то горечь.
Немного отдохнув, посетовав и пожалев себя, он решил, что сначала вылепит ноги матери и фигурку младенца, и принялся за работу.

+4

3

Иногда здесь и там ему встречались аляповатые идолы, совсем новые и потерявшие форму от времени, — некто нуждался иметь Бога при себе и повсюду. Закария изваял бы себе такого, когда бы обезумел и пожелал, чтобы за ним безотлучно следили.
Многие лишались головы, не зная, как справиться со своей любовью или своим ужасом, и то, и другое было им внове. Как жестоко поступил господин, отняв у них радость прозябания в бесцельности. Их разжиженные мозги и слабые тела не приспособлены к длительному монотонному труду — вскоре они устают или срываются, фанатизм заставляет их совершать страшное; одержимое ваяние идолов — тихая форма их безумия, вызывающая сострадание.

Закария нередко голодал, а плоды бетеля подкрашивают дни и мысли голодающих. Он отвратителен на вкус и никому не нужен, поэтому имеется в достатке. Погорело много леса, много жизни, все в королевских угодьях пробавлялись и бдили, чтоб ртов было поменьше. Досадно — королевской руке приличествует расточительная щедрость, как у солнца. Простереть бы эту руку над почвой — «расти» — ведь к солнцу тянутся растения. Господин гневался на них и наказывал голодом — господин был чудесный душевед и правил справедливо.

Саргон равнодушен к мелким галитрадам, взбиравшимся на верхушки деревьев с плодами, которые они подбирали у его ног. Он легко мог бы разогнать их и сохранить плоды для себя или своего многочисленного племени — всё же, как ужасны они были, эти чёрные гиганты, и могущественны, господин поступил как всегда мудро, поставив на службу их сокрушительную силу. Почему же бездействовал Саргон, почему не давал волю своему страшному естеству?

Чудовище Саргон долго пугал Закарию, пока случай не рассказал ему: то были не идолы, а детские фигурки, — и он увидел маленького галитрада, радующегося детской выдумке. Маленькие галитрады, оставшись без защиты, часто становились жертвами убийц и насильников.

Закария знал, что является свидетелем интимных событий жизни Саргона, и ликовал как гнусный шкодник, однако, суть этих событий оставалась для него скрытой. Он не мог найти в своей душе объяснения его поведению и очарованно наблюдал, как воин по многу часов, погружённый своё таинство, трудится над куском глины или водит пальцами в пыли.
Он заимел общий с Саргоном секрет, что, по его мнению, породнило их — пусть сам Саргон не давал на то своего согласия.

Он неоднократно украдкой наблюдал за совокупляющимися галитрадами — и в этом не было той же значительности; паскуды и рады, это усиливает их пыл, они того желают, об этом тайно мечтают.
Саргон, прежде чем приступить, оглядывается — он не хочет делиться своими сокровищами. Закария нищ, и чужие сокровища сияют в его глазах, как звёзды, он не посмеет запятнать их своими прикосновениями, он не стремится обладать ими, ведь любоваться ими — почти то же, что обладать, только лучше. Есть на дне рек драгоценности, и тот, кто хочет их заполучить, вынужден замочить шерсть и испачкаться в иле, вынужден рискнуть жизнью. Извлекая их на поверхность, он делает их предметом всеобщего внимания, и зритель не догадывается, что драгоценности достались ему огромными усилиями — сам-то зритель всего лишь подтянулся к толпе глазеющих. Для зрителя драгоценности предстают в первозданном виде, когда они были невинными безделицами. И если достаточно углубляться, можно узнать, во сколько слоёв обернуто хозяином его сокровище — слои-то и ценны.

Он тенью следовал за галитрадом до ручья, возбуждённый бетелем, голодом и страхом.

Вот рука воина, сдавливающая грудь — слышится хруст костей. Рука художника — на внутренней стороне кисти её кожа нежна.

Уязвленный Саргон убьёт дерзкого Закарию — как страшно от этой мысли и как легко.

Закария спустился с дерева на землю и встал за спиной Саргона на почтительном от него расстоянии.

— Здравствуй, славный воин Саргон, — он поклонился головой, скорее по приятной привычке, чем по правилам тона. — Никто не смеет нарушать твоего уединения, но Закария не виноват — он очарован. Он находился бы в другом месте и не заграждал тебе солнце, если бы знал, что направляет твою руку.

+4

4

Саргон уходил в работу с головой, глубже, чем в любые, самые волнующие мысли. Возможно, потому, что это и были самые его волнующие мысли, если, разумеется не считать огня - опасного, но невыразимо прекрасного подарка Доу Кха им, своим подданным. Не было ни одного галитрада, даже самой мелкой и безмозглой тварюшки, кого бы огонь не пленял. Саргон уж точно таких не знал. Огонь вызывал в их сердцах такой сильный ужас, что иногда тот переходил в благоговение, каким оно стало в сердцах племени горилл патриарха Соломона. Многие бежали в страхе, ибо тьма в их сердцах была обожжена светом и теплом, которые даровал огонь. В некоторых других огонь выжег все прочее, и они стали рабами. Это не считалось такой уж плохой участью, но Саргона такое пугало.
Когда его уединение нарушили, он как раз пытался придать зубами очередной веточке нужную тонкость и остроту. Судя по исколотому языку, он был близок к своему замыслу, судя по палочке - не сделал к нему и шагу. С одной стороны, это выматывало, столь кропотливый поиск решения задачи, с другой стороны приносило странное удовлетворение. Потому он был весьма обескуражен фактом чужого присутствия. В глубине его сознания проскользнула и истончилась мысль о том, что не столь уж высока цена воину, которого врасплох застает какая-то козявка.
Козявка, впрочем, был не так уж мал, что, конечно, ничего в плюс саргоновой бдительности не говорило. Серый, бесхвостый и хилый, он представлял собой одного из тех, кто во множестве крутится у ног Доу Кха. Может, все они были разные, но в глазах Саргона и ему подобных - крупных и сильных галатрид - всегда казались незначительными и безликими. Некоторые из них, шимпанзе, не отказывали себе в удовольствии закусить кем-нибудь из изловленных мальцов. При новой власти, это, впрочем, не поощрялось, как и излишняя жестокость. Ему повезло, что не пришлось приспосабливаться - его племя не отличалось жестокостью к слабым, а его мать вообще проповедовала всякому, готовому слушать, что главная сила галитрада - его разум и слова.
Тем не менее, он угрюмо и исподлобья глянул на пришельца, не двинувшись с места, и лишь отложив свою работу:
- Здравствуй, витийствующий словом Закария.
Слова он произнес скупо и серьезно, хотя говоря и чуть выставил клыки. Сложная игра интонаций и мимики, привычная любой горилле и так пугавшая прочих галитрад, не умеющий правильно раскусить всех тонкостей этой игры и даже правил этикета. Гориллы были надменны и часто не учитывали, что понять их могут не так. На самом деле он не злился, не пугал и не угрожал. Он просто подчеркивал, этот в сущности, простодушный великан, что да, он славный воин и он готов внимать с высоты своей воинственности и славы.
- Мою руку направляю лишь я сам и никто больше.
Саргон показал собеседнику крупную ладонь с толстыми пальцами, которые, впрочем, были удивительно послушны ему.
- Если ты, конечно, не хочешь передать мне какое-то сообщение от нашего короля. Тогда меня направит он. Как и всех нас. - молвил он, помятуя, что многие королевские гонцы забывали не только о содержании сообщений, но даже и о своей миссии.
С другой стороны, он вдруг подумал, что маленький галитрад мог спрашивать об ином. Обычно, они не спрашивали зачем он что-то делает. Многие из них поднимали в ветвях крики, улюлюкали и смеялись. Наверное, будь он кем-то иным, с кем они не чаяли столкнуться у ног Доу Кха, где он, Саргон, был обличен толикой его власти, пятипалые черти кидали бы в него ветки и камни, как поступают со всяким иным кальнавситом, что смущал или озадачивал их. Когда он был моложе, он даже иногда мог разогнать их громким ревом, или удивительно проворно погнаться - мелкая погонь была достаточно глупа, чтобы не ожидать от него скорости, - и даже изловить кого-то из них. Саргон знал, что многие собратья убивали низших и за меньшее. Но Доу Кха учил, что огонь был в каждой груди - большой и малой, и гасить их нужно было лишь по воле мудрого и знающего - их короля, и Саргон отпускал своих насмешников. Конечно, многие из них забывали урок, но все же, в последнее время, никто не нарушал его уединение своими глупостями.
Этот не только нарушал, но и спрашивал. Что? Саргон об этом не задумывался и теперь был смущен и огорошен простотой и удивительной опасностью этого вопроса. Как могло выйти так, что он, сын опытной Мелеты и мудрого Соломона не знал, что заставляет его лепить из глины, рисовать, выкладывать камешки узорами, что что-то вообще могло бы его заставлять, а безродный Закария, червь под ногами, бабочка-однодневка, спрашивал. Спрашивал почти "что именно", как казалось Саргону. Обладал неким тайным знанием о его сокровенном занятии.
Вкус этих новых странных откровений на губах заставлял Саргона внимательно следить за коротышкой. Одна его часть хотела избавиться от столь осведомленного свидетеля, но другая, более сильная, требовала немедленно понять, осознать и присвоить знания Закарии. Мешала лишь гордость и извечное представление о том, что ничего значительного у мелких галитрад был не может. Но он чувствовал, он вдруг понял, было.
Он решительно хотел, чтобы это было у него.
И чувствовал, что это невозможно взять силой.
Саргон столкнулся с тем, что ум - это не то, чем ты гордишься по умолчанию и применяешь лишь иногда, в беседах со старшими и уважаемыми, а прочих считаешь глупцами и гонишь от себя. Это то, что требуется применять для своих целей. Но как?
Еще больше его пугала мысль, что он только что придумал на ровном месте небылицу. Что этот Закария - обычный говорливый глупец и никакими тайными знаниями не обладает. Или обладает. Горилла понял, что этот хитрый узел нельзя просто разорвать, только распутать. Потому он пристально смотрел на Закарию, показывая, что в сущности, расположен к беседе.

+3

5

Не встретив открытой агрессии, Закария всё же не посмел приблизиться к Саргону, и пошёл по окружности, так, чтобы увидеть, что тот держал в руке. Художник не окончил своё произведение, но куском необработанной глины оно уже не было: вылепка — это мать и её дитя. Безликие. Большая фигура могла показаться Саргоном, если бы не была столь гладкой, её оформляли руки мастера, но гладили руки любовника.

Простодушие, с которым Саргон продемонстрировал свою ладонь, ужаснула Закарию. Обладание силой было для него естественным явлением, он не придавал ей значения, не отделял от себя. Если Саргон болел — если могло это безупречное тело болеть, — и временно лишался силы, то это ничуть не поколебало его уверенности. Он прочно стоял на земле и пересекал её без оглядки. Ты можешь дрожать от холодных ночей, но можно ли представить твоё тело, так же сотрясающееся в нервной дрожи?

И всё же, эта рука бережно держала фигурку кропотливой работы.
Если бы только половое чувство двигало Саргоном, он без промедления овладел бы любой — она не стала бы тратиться в безнадёжном сопротивлении. Однако, Саргон был неизменно силён, сила не приходила к нему и не уходила от него, и пользоваться ею ему могло быть попросту неинтересно. Он хотел действовать вне своей силы, там, где она была бы бесполезна, если не вредна. Такому легкомыслию, расточительности, наплевательскому отношению к своей природе можно лишь позавидовать — и Закария завидовал, не физической силе Саргона, но его блаженному неведению, его свободе действия по неведению. Сам Закария отлично знал, что собой представляет, и существовал в допустимых для себя пределах, очень малых, надо сказать, будущее его было предопределено извне — так как кто-либо может без сомнений думать, будто сам создаёт себе будущее?

Видел ты текущие реки? Верно, и речная вода думает, что течёт сама по себе, но из русла она не выходит — покуда река не разольётся от ливней. И обильные воды ликуют, текут, потому что не встречают на пути сопротивления, скатываются вниз, потому что плоскость наклонна, и смиренно возвращаются к привычному укладу с концом сезона дождей.

Как и всех нас.

Дражайший Саргон, и ты чувствуешь это, или даже не представляешь, насколько прав?
В этих землях живёт сладкоголосый певец. Он знает песни про всех существ, даже про тебя. Если бы тебе довелось услышать его, твоё сердце наполнилось бы радостью. Он рассказывает тебе сказки и сплетает для тебя самую сладкую лесть, и тебе становится тошно от этой сладости — невыносимо даже малость провести наедине с собой лицом к лицу, равно невыносима чужая неприкрытая самовлюблённость. Певец знает, что чары скоротечны, но ему хватает времени, чтобы успеть удалить голод.
Господин — долгих ему лет жизни, — куда как прозаичнее.
Наш солнцеликий господин немногословен — но говорило ли само Солнце с тобой? Оно безмолвно пускает внутрь тебя лучи, и твоё тело согревается, перегревается и иссушается — под спудом разрушено твоё тело его неверными свойствами.
Ты направляешь свою руку согласно своему желанию. Господин согласует твоё желание со своим. Он знает, что желания двойственны, противоречивы, неясны, и помогает тебе, направляя по проторенному им пути — и ты чувствуешь, как тепло разливается в твоей груди, там, где поселилась гармония. Как должен быть счастлив подопечный Саргон, и как несчастен обойдённый Закария.

— Может, будь руки Закарии так же сильны, как руки Саргона, он обладал бы такой же сильной волей, чтобы их направлять. Разве есть что-то недостижимое для тебя?

Отредактировано Закария (2020-03-27 02:21:21)

+3

6

Маленький гость проявлял любопытство. Довольно наглое для столь незначительного существа, однако, эта мысль едва коснулась Саргона и тут же отлетела, ибо, если быть с собою честным, гость попросту не был виноват в своем размере, и не сделал с собой ничего такого, что позволило бы ему вырасти. Сам Саргон вырос огромным не потому, что денно и нощно совершал некоторые особые действия, например, не вытягивался в струнку и не молился каким-то неизвестным божествам.
Он так же не стал прикрывать свою работу рукой, однако, эта мысль коснулась его сознания четко и остро, как коготь хищной птицы. Какой в этом был смысл? Его уже застали за ней, уже распросили о ней, он вступил в диалог, ничего не скрыв и не отрицая. Так будет ли что-то с того, что Закария посмотрит на его лепку?
Саргон пытался оценить свою работу с точки зрения других. Нет, не потому что собирался кому-то это показывать и ожидать похвалы своей ловкости или осуждения за безделицы, а не занятия настоящими делами. Он бы, пожалуй, хотел посмотреть на того, кто решит осудить его, ибо он был огромен и значителен, пусть ничего для этого и не сделал, а попросту существовал. В их землях мало кто мог противостоять ему по силе и росту, и он это знал, и они это знали. Впечатляющей смелостью или глупостью должен был бы обладать его критик. Его или его творчества? Он раньше про это не думал, он вообще мнил свои занятия глубоко личным делом, до которого другим дела быть не должно.
- Если бы ты надумал ломать деревья, Закария, тебе бы понадобилась сила. - он задумчиво тронул растущее рядом дерево. Такое он и сам бы не сломал, разве что верхнюю часть, но в этом не было никакой особенной доблести или смысла. Но существовали деревья по его силам. Как существовали и маленькие деревья по силам Закарии, но это было несущественно.
Он взял в руки небольшой комок глины, которая ему не понадобилась, медленно скатал его в шарик на ладонях. Когда-то сама возможность придавать глине или грязи форму шара занимала его до полного восторга. Это был период шара в его творчестве. Саргону тогда было еще мало лет, он не был таким, как сейчас, но шары, шары, которые он делал сам, околдовали его больше, чем грядущее будущее, когда он станет полноценно взрослым. Он лепил их во множестве и собирал вместе, иногда лепил один к другому. Ему никогда не надоедало это в отличие от других сородичей, подхвативших и быстро забывших его затею. Шар стал началом. Возможно, в конце тоже будет шар.
Саргон протянул шар Закарии, как если бы это был плод. Акт дарения. В их племени горилл они часто делились или дарили друг другу еду. В знак расположения или уважения, или если сами не хотели больше. Или потому, что так делали старшие, а младшим хотелось быть на них похожими.
- Тебе не нужна такая же сила, как у меня, чтобы что-то сделать с этим. Если, конечно, у тебя вообще есть сила что-то держать в руках. - он вспомнил корнов, иногда встречающихся на их земле, они паслись стадами и их лапы оканчивались огромными когтями-копытами, которые годились, чтобы здорово драться с друг другом или очень быстро бегать. Но ни он, ни кто либо из тех, кого он знал и имел возможность расспросить, никогда не видел, чтобы они брали что-то в руку. Даже маленькие галитрады у которых не было большого пальца, а их пальчики были тоньше его острой веточки, могли взять что-то и некоторое время удерживать. Гианты, которых они прогоняли со своих земель, были более ловки, им помогали длинные острые когти, но задние ноги были совсем уж бесполезны, тогда как шимпанзе могли пользоваться ими наравне с руками.
Все это заставляло Саргона думать, насколько бедна и скудна жизнь тех существ, которые даже не могут что-то взять себе. Он находил обладание предметами приятным, хотя не был склонен к жадности и желанию отобрать что-то у других. Все ему нужное он без труда брал сам, другие часто уступали ему что-то, хотя он даже не просил и не пытался высказать желание этим обладать. Что же, они предвосхищали его желания, как он предвосхищал желания своего Доу Кха.
- Я мало что понимаю, - просто сказал он, глядя на Закарию. - Почему вода идет с неба, куда летит ветер, где кончается земля, живой ли огонь, и если живой, то как он понимает волю Доу Кха, ведь у него нет ушей, чтобы слушать, и рта, чтобы есть. Но он слушает волю нашего Владыке и ест по его воле. И гадит объедками-угольками и дымом.
Он совершенно не понимал огонь, повторяя чужие слова и объяснения. Он был в восхищении и был полон благодарности огню, ведь огонь был его собратом-воином, дрался за Доу Кха наравне с ним. И был сильнее всех их прочих вместе взятых, но и жаднее. Светом своим он прогонял тьму, в которой Саргон и ему подобные были часто почти беспомощны и слепы. Иногда сама идея понимания огня казалась Саргону богохульной и еретической. Иногда - единственный ради чего любому галитраду следовало бы жить.

+3

7

Лебезящие ничтожества, угодники, фанатики, наводнявшие дворец, назойливые подхалимы и лакеи, стелившиеся перед господином — их вид вызывал в Закарии огромное наслаждение. Он выслушивал, какие толки ходят в народе, и с удовлетворением отмечал, что умы проникнуты благоговением к господину и скованы страхом к орудию его, а в представлении некоторых первый сливался со вторым. Он говорил с Саргоном — первым воином, удостоившим его внимания, — и понимал, что говорит со всеми идущими на смерть. Служение господину обещало кому славу, кому благоденствие, кому оправдание самой их жизни. Господин мог наказать их и мог простить. Королевская протекция была единственной надеждой слабейших: боле никаких убийств в восточном краю, единственно казнь, являющаяся королевской прерогативой, — конечно, не обходилось без правонарушений, но намерениями господина построится светлое будущее.

Господин стал их благодетелем, не требуя взаимен ничего — да и что можно взять с таких, как Закария? Чернь добровольно отдавала ему свою любовь — это и было её назначение.

Благородный Соломон предлагает господину свою кровь, свою честь — только ли страхом продиктована его жертва? Племя горилл не чувствует себя покорённым народом, они... счастливы?
Закария не имеет корней, прошлое его сумрачно, ни гордости, ни достопамятным заслугам не потревожить его — ему ясно, что нет ничего, кроме жизни, и надо страшиться смерти. Благородный Соломон тоже устрашился смерти и предпочёл сохранить жизнь в ущерб свободе и независимости — мыслимо ли?

После колебаний Закария рывком взял шарик воровскою рукой и сел на место, прижав шарик к худой груди. Ещё теплый после ладоней Саргона, гладкий, он был интересен правильностью формы, которую Саргон предлагал нарушить.

Закария улыбнулся одной мысли: как, однако, дерзка его выходка. Разве не унижал себя Саргон, сын почтенного Соломона, коего увидать можно лишь издали, беседой с Закарией, у которого тысяча отцов, не соучастники ли они в этом преступленьице? Это, в сущности, шуточка и ерунда, не стоящая ничьего размышления. К Саргону-то грязь не пристанет, он забудет Закарию, как делали все. Более того, Саргон не был ограблен, а Закария был обогащён — однако, идиллия.

Закария подкатил шарик обратно к Саргону и виновато улыбнулся.

— У меня нет твоего умения и множить безобразие я не хочу.

Закария не был ни воином, ни лекарем, ни гонцом, ни даже сборщиком фруктов — редко он видел повод предстать перед господином, не находя себя ему полезным, — он был плох и в глазах худших и не стремился развенчивать это нелесное мнение.
Саргон же был воином, огонь был его соратником, и колоссальные разрушения, что тот сеял, оставались позади — и, в сущности, то было не опустошающее разрушение, а разрушение старого для лучшего нового, враждебного — в пользу своего. Повинный в праздношатании, Закария побывал во всех уголках восточного королевства, вдыхал гарь, видел не обугленные тела, но пепел, и сомневался в благодатном огне. Он не стеснялся выражать свои сомнения — рано или поздно встречался "единомышленник", о котором вскоре складывался интересный рассказ.

Бывало, огонь спускался с неба молниями, это был прицельный удар, приходившийся в дерево, маленькое стремительное касание, порождавшее бушующий пожар.
Никто не знал, как господин заставлял огонь появляться по его желанию, но сам господин не мог знать, куда огонь распространится дальше. Закария боялся господина и любил безумно, но никак не мог избавить свою бедную голову от представления, что когда-нибудь по случайности (по глупости) господин сам сгорит — поэтому он будет нести это наказание, голодать, обрастать блохами и болезнями, пока не обуздает свои вздорные фантазии, сомнения и противоречивые желания и тем заслужит милость господина, и сегодняшний день вновь не тот отрадный день.

— Ты и не так стар, чтобы понимать многое, — Закария усмехнулся добродушно, — но стара и, должно быть, обременена немалыми знаниями твоя мать. Она свидетельница того, как мир изменился. Она благодарна... огню?

Отредактировано Закария (2020-03-30 02:37:45)

+2

8

В этом маленьком создании, что несмело двигался в траве рядом с Саргоном, явно водился огонь. Саргон не смог бы сформулировать это вслух, однако, наблюдая, он вспоминал маленький язычок огня. Тонкий, не опасный, но удивительно деятельный - ты не успевал моргнуть, а он уже мелькал в локте от прежнего места. Тем не менее, огонь - это всегда огонь, даже если тебе показалось, что он смиренен и обуздан. Маленький язычок пламени подпалит твою шкуру так же легко, как и большой.
Но истинный огонь в Закарии - это его интерес и жадность к знанию. И готовность их получить. Маленький язычок огня боялся ветра, боялся воды и большой лапы, что его раздавит походя, однако, жил и существовал и являл себя.
Однако, на более высоком и осмысленном уровне Саргон об этом не думал, лишь подметил это сходство, наблюдая за суетливым собеседником. Он уже ощущал этот его жар, жар искателя и жар видящего глубже, но жалкий внешний вид сводил на нет саму возможность настоящих подозрений и соответствующей реакции. Просто забавный маленький зверек-огонек. Который проявляет к нему, к Саргону, почтение, любопытство и по большей части должное уважение. Это было чуть-чуть приятно.
Получив назад свой маленький шарик глины, Саргон задумчиво посжимал его в пальцах, чувствуя, что глина уже сухая и крохкая, больше ломается, чем мнется и это было привычное, приятное и понятное ощущение. Мир был прост и понятен, когда пальцы знали что в них и как с этим поступать.
Когда Закария спросил о его матери, он глубоко задумался. Мелета. Он всегда помнил ее одинаковой, разве что на ее лице и запястьях все добавлялось седых волос. Черты ее лица были невыразительными, глубокие глаза обычно даже не выражали ее настроение. С точки зрения горилл, она не могла считаться красавицей, притягивающей взгляд, а еще она была крупной и кряжистой. Глупец не обратил бы на нее внимание, и глупцов хватало, потому она пришла из каких-то очень далеких земель, не присоединяясь ни к одной из групп, пока не повстречала Кастора, деда Саргона. Это произошло полвека назад, тогда еще никто не знал Доу Кха, но все знали Кастора, могучего повелителя горилл. Мелета стала ему женой, не главной, не любимой, не последней, однако, ее никогда особенно это не беспокоило. Она родила своему первому мужу сына, и родила еще множество детей, среди которых не было бы Саргона, если бы через время один из сыновей Кастора, Соломон, не отказался бы покидать племя и бросил вызов своему отцу. Он победил Кастора, ибо был не только силен, но и по словам Мелеты, обладал какой-то дикой хитростью. И Мелета стала женой Соломона, но не простой, а мудрой и уважаемой. А кем еще могла бы стать она, подтолкнувшая юного Соломона к бунту и действию? Все считали, что позже именно мудрость Соломона привела их к альянсу с Доу Кха. Но это была мудрость матери Саргона, мудрость старой самки, увидевшей огонь и ужаснувшейся. Тогда она носила Саргона под сердцем, своего последнего детеныша, и желала, чтобы он жил. И чтобы ее молодей муж жил. Мелета никогда не  говорила о Доу Кха неувжительно. Никогда вслух не ругала огонь, и никто бы ничего не прочитал по ее лицу. Но ее сын, Саргон, все-таки мог. По лицу, по легкой дрожи руки, по взгляду, становившемуся острым и внимательным. Мелету никто никогда не мог напугать, и ничто не могло, ничто кроме огня. Это был не страх, гнущий спину в раболепном поклоне, и не страх, живущий в глубинах, это был страх понимания истинной природы огня. Саргон его не унаследовал, ибо всегда жил "у костра". Она жила рядом с огненной рекой, огненные реки текли вокруг нее, не трогая лишь по недоразумению.
- Моя мать родом из далеких земель, хоть и прожила здесь долго. Она говорила, что там огонь вырывался из под земли и убивал всякого, кого встречал на пути. Возможно, там тоже жил кто-то, кто управлял огнем, но договориться с ним было нельзя, его никто не видел и не знал. Она рада, что здесь это по-другому. - уклончиво сказал он, повторяя ее собственные слова на сей счет. - Она рада, что Доу Кха принял нас, простил нам нашу гордыню и позволяет нам служить себе.
Она была не рада. Она хотела бы уйти, забрав с собой всех, но идти было некуда - в ее родных землях тоже жил огонь. Мелета была загнана в угол, и нашла решение. Но мать всегда говорила Саргону, что договорившись с огнем, всегда есть шанс встретить другого противника, который может оказаться непостижим и несговорчив.
- А ты Закария, как ты пришел к нашему господину? - вообще-то ему казалось естественным, что раз такие сильные племена, как гориллы и шимпанзе, стали поданными Доу Кха, то и всякая мелочь должна была склониться. Но, если начинать задумываться на этот счет, безродные и глупые стада мелких обезьян обычно бежали, встретив кого-то сильного. Им нечего было терять и нечем думать. Но они остались, и многие склонились так низко, что вдавили свои лица в грязь.

+2

9

Они скрытны, недоверчивы или стыдливы — огорчают Закарию. Словно не верят в бескорыстное, беспрепятственное сообщение душ — только в алчущее тело. У Закарии нет тела — умерщвлено оно болью и голодом, нет желаний — многих страданий они не пережили, и он ожидает, что те, кому безразлично его происхождение, в силу равности положения ли, в силу ли их большой снисходительности, будут с ним благодушны, видя его прозрачность. Они велики — и в чужом лике, как в отражении, должно видеться им величие; особенно, если выскоблен этот лик и ничем не омрачён.
Всё, на что падает свет, преображается — и так он преображался для господина, потому что господин был так велик, что мог позволить себе видеть в других то, чего в них могло и не быть, и то было красиво, как нежный цветок. Закария любил господина и себя близ него — в связке с ним он не был болен душой и телом.

Саргон лгал или повторял чужую ложь — всё же, он был рождён рабом, и слова родительницы имели для него значение тем большее, что она была стара и была чужеземкой — она видела так много, чего ему никогда не увидеть. Он доверял ей — это было трогательно, и Закария почти не злился на его уклончивый ответ. Он впервые за много лет или впервые в жизни задумался о своей матери — он не знал её лица, поэтому она могла представать перед ним во многих обличьях. Она умерла вскоре после его рождения, или же же была одной из многочисленных любовниц, или же он был причастен к её смерти, быть может, совсем недавней? Нет никаких обременяющих воспоминаний ни о ней, ни о себе — Закария мог родиться вчера или сегодня на рассвете, или даже очень давно, он не знал, стар он или молод, он был сквозной, безраздельная череда дней прошла, его не затронув. Должно быть очень утомительно знать своё семейное древо — каждый предок даже мёртвым, особенно мёртвым, может накинуть на тебя удавку. Сын Соломона и Мелеты, внук и правнук каких-нибудь именитых галитрадов, был закономерно высокомерен и недоступен — и не умел он благодарить.
Лакействующие во дворце галитрады с Закарией неприветливы, даже если они были прежде знакомы, — сложно их осудить, ведь он был грязен и пачкал всё, что они так старательно отчищали. Их называют безмозглыми, жалкими, ничтожными — больно знать, что их это обижает, и вместо того, чтобы отдыхать на нежном разлагающемся ложе, они тревожат себя тщеславными помыслами. Посмотрите на крепкие жилы Саргона — пожелайте себе такие или утихомирьтесь.   

— Я знаю о многих мирах — понаслышке, мне никогда не хватит духу увидеть их воочию. Трансиру рассказать о себе — наипервейшее удовольствие, доставить его мне приятно, и ведь не стыдно в таком случае иметь свою пользу. Они так много лгут и приукрашивают, что становится ясно: там, за горами, всё так же плохо, как здесь, и разве только на лёгких крыльях можно жить привольно. На их месте я бы не отказывал себе в сладости злой радости — и они не отказывают, это прескверные существа. Они говорят, что наш брат кальнависит на четырёх сторонах света имеет одинаковое строение. Он поклоняется силе и чтит богов — и, возможно, западнее он чуть безумнее галитрадов, потому что он беспокоит своих богов просьбами о осязаемых благах, но его боги суть миф. Все мы бедные и слабые просители — более или менее жадные, и Закария не воспротивился этой порочной природе. Он не пришёл — его привели. И он почти совсем не жадный, хотя едва ли убедил тебя в этом — Закария забрал так много твоего времени, которое ты мог посвятить прекрасному. Эти щедрые жесты красивой души, — он указал на статуэтку, — он рад оправдываться хотя бы перед ними, если не сможет оказаться полезен самой душе, будь даже Закария всегда поблизости.
Он поклонился и отступил в тенистые заросли — в их сумрак.

Свернутый текст

пост (?) и закрытие, думаю

+2

10

Саргон с удивлением обнаружил, что работа неплохо спорится под звук чужой речи. Обычно он избегал попадаться кому-то на глаза, занятый чем-то таким, особенно тем сородичам, что были способны как-то связно выражать свои мысли или имели бы обыкновение делать это вне крайней надобности.
Тем не менее, сейчас Закария говорил, а Саргон - делал. Он смотрел и на работу и на собеседника, ибо чуткости его восприятия хватало на оба этих дела, да и собеседник позволял несколько отвлекаться, не выказывая обиды. С некоторым удивлением, воин открыл для себя еще один взгляд на мелких галитрад - не только досадные трескуны и пакостники, но и развлечение. Это знание, как ему показалось, чуть-чуть приближало его к Доу Кха, окружившему себя ими и первому открывшему их свойство. Знание было дерзким, но безмерно приятным.
Закария не говорил ни о чем конкретном, хотя Саргону показалось, что тот поднял волнующую всех тему западных земель. Галитрады всегда знали, что земля не кончается за Западными горами, но подъем был опасен и тяжел, на голых склонах даже сильнейшие из них оказывались бы беззащитны. Впрочем, некоторые уходили и это не было тайной. И никогда не возвращались. Возможно, западные боги не только дозволяли о чем-то себя просить, но даже исполняли желания - вот никто и не спешил назад. Но Мелета не пошла и не повела их за собой через горы - о чем, интересно, она таком знала, что заставило ее остановится?
Голова думала, уши слушали, руки - делали. Он смог изобразить подобие лица у самки, грубое, вряд ли бы кто-то узнал ее в фигурке, как узнал бы Саргон, но все бы поняли, где глаза, а где ноздри и рот. У детеныша он все это едва наметил. Ибо не разглядывал его никогда пристально, ни его, ни других. Это были его братья и сестры - в обществе горилл, однако, такая связь не имела особой цены, если только родственники не были ровесниками и не росли вместе. В год, когда родился Саргон, больше детенышей не было, и еще долго не было, так что ни с кем он не водил крепкой дружбы или даже особого детского озорства. Старшие были заняты своими делами, младшие - слабее и хрупче. Впрочем, это не сделало его одиноким и замкнутым - он был не более одиноким или замкнутым чем кто-то другой, просто крепких друзей у него не водилось и он даже не знал, что имеет в них потребность.
- Прощай, Закария. - проронил Саргон, хотя от недавнего собеседника остался только легкий шелест зелени.
Однако, воин не исключал, что маленький слуга Доу Кха все еще где-то поблизости. Или какой-то другой из них. Саргон не был охотником, потому ему не требовалось различать мелкий шелест в ветвях - те, кто там развились не были ни врагом, ни искомой добычей, так что он не замечал их столь пристально, пожалуй, даже не умел различить. Однако, коль речь шла о ком-то крупном, здесь его чувства предвосхищали скорость его ума - враг или друг никогда не приходили незамеченными.
Солнце скользило сквозь ветви и вскоре он закончил свою работу. И, по своему обыкновению, оставил, где сделал - у корней большого дерева. Впрочем, на этот раз, он дал себе труд несколько приладить ее к окружающей земле, будто бы отдыхающие фигурки были ее частью, как их прототип - мать и дитя - были частью той земли, на которой отдыхало. Он ушел, не оборачиваясь, втягивая в широкие ноздри воздух и размышляя о ценности большого и малого, особенно их ценности по отношению к друг другу.

0

11

Завершен

0

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»


ПОГОДА

Первая половина дня, солнечная погода - середина лета.
КВЕСТЫ

ТОП

Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP Рейтинг форумов Forum-top.ru


Вы здесь » Limbus » Архив эпизодов » ars simia naturae